Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана





     Народы
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     Костюмы
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     Орнамент
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     Традиции, обряды, обычаи
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     Фотоальбом
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     Об Уфе
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     Библиотека
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     Творчество
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     Имена
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     Языки
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     О герое
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     Викторина
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     Арт-уголок
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     О чём поёт курай?
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     Мы соединяем континенты
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     Мгновение
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     ТЕТ-А-ТЕТ
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
     Поиск
     Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана
 





Культура народов Башкортостана
Подписаться письмом




      Победитель конкурса 'Интернет-Уфа 2006'    Победитель конкурса тематических сайтов среди студентов УГАТУ в 2006

      Победитель казахстанского конкурса Виртуальные миры 2006

      Победитель Магнитогорского Регионального конкурса Виртуальный мир 2006 в категории Мир знаний              

Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана. Литература. Тексты книг. Библиотека

Федор Абрамов
(1920-1983)

Моя родина - Башкортостан. Сайт о культуре народов Башкортостана. Литература. Тексты книг. Библиотека


Главная  //  Библиотека  //  Федор Абрамов



Биография писателя
В Питер за сарафаном

Биография писателя
Фёдор Александрович Абрамов относится к тем представителям русских прозаиков второй половины XX века, детство и юность которых прошли на лоне суровой северной природы. Это помогло писателю по-настоящему полюбить красоту родных, архангельских мест, понять суровую поэзию северной деревни, а также постигнуть глубину психологии ее людей.

Будучи студентом третьего курса Ленинградского университета, он уходит добровольцем на фронт, воюет под Ленинградом, дважды получает ранения, переживает тяжелые дни блокады в Ленинграде.

После окончания Великой Отечественной войны Абрамов продолжает учиться в университете, а затем заканчивает аспирантуру и защищает кандидатскую диссертацию.

В течение многих лет он заведовал кафедрой советской литературы в родном Ленинградском университете.

Пятнадцать лет работал Абрамов над будущей трилогией "Пряслины" (1958-1973), в которой начало действия относится к весне 1942 года, а конец - к 1961 году. Перед читателем проходит судьба ряда крестьянских семей, выдержавших тяжелые жизненные испытания. На уроках русской литературы вы изучали вторую часть трилогии "Две зимы и три лета".

Для чтения вам предлагается рассказ "В Питер за сарафаном", вошедший в сборник "Жарким летом", который подготовил к изданию сам писатель незадолго до смерти. В этом рассказе с большим художественным мастерством раскрываются черты русского национального характера, воплотившиеся в образе простой крестьянки Филиппьевны. Героиня прошла пешком свыше полутора тысяч километров, чтобы купить в Питере красный сарафан.

"Скоро смоет время и самое Филиппьевну. Но хождение ее, как сказка, останется в памяти людей. Да, хорошо это - оставить по себе хоть крохотную сказку, помогающую жить людям",- так заканчивает этот рассказ Абрамов.
[наверх]


В Питер за сарафаном
Опять горели где-то леса, опять солнце было в дыму, неживое, словно заколдованное, и песчаная раскаленная улица, вся расчерченная черными тенями - от амбаров, от изгороди, от поленницы,- светилась каким-то диковинным неземным светом. И временами казалось, там, за окнами, не то Кащеево царство из полузабытой сказки далекого детства, не то какая-то неведомая фантастическая планета.
Но вокруг-то нас с Павлом Антоновичем никакой фантастики не было. Старинная крестьянская изба с плотно закупоренными окнами по случаю дыма и чада на улице, большая, еще битая из глины печь, с которой терпко пахло осиновым листом (старик держал козу), и занимались мы самым обыденным делом - разговором.
Павел Антонович, хоть и не выпускал из рук полотенца - в избе было душно и жарко,- выглядел еще молодцом. За столом сидел прямо, умные серые глаза из-под густых, все еще черных бровей глядели твердо. Но странно бывает устроена человеческая память! Павел Антонович хорошо помнил седые предания о "белоглазой чуди", некогда жившей у нас, на Пинеге, до прихода новгородцев и москвитян, живо мог рассказать о причудах кеврольского воеводы, которому возили питьевую воду за пятнадцать верст из одного холодного ручья, знал о пустынях в глухих чащобах по Юле, где в старину скрывались раскольники и беглые солдаты, а вот когда заходила речь о гражданской войне на Севере - он сам был участником ее,- память ему частенько изменяла.
Нас выручала Марья Петровна, его жена, полная, грузная старуха с удивительно молодыми глазами.
- Да ведь ты опять, дедо, не в те сани сел,- с легкой усмешкой поправляла она мужа и при этом поощряюще подмигивала мне: - Пишите, пишите! Нынче вся жизнь на бумаге.
По прошествии какого-то времени Марья Петровна, сочувственно поглядывая на меля и на мужа, сказала:
- Все вы упарились. Не знаю, разве к Филиппьевне сходить. У ней завсегда квас на погребе. Старинного покроя человек...- И тут же воскликнула: - Вот она, легка на помине!
Я почувствовал, как легкая тень прошла по моему лицу, и вскоре услышал шорох веника на крыльце, скрип наружной двери. В избу вошла старушонка. Чинно перекрестилась, разогнулась и прошамкала какое-то приветствие на старинный манер, вроде "все здорово-те".
До чего же это была маленькая да ветхозаветная старушоночка!
И опять на память невольно пришла старинная сказка с ее добрыми и благочестивыми бабушками-задворенками. Впрочем, одета она была по-современному: стеганая коричневая безрукавка, серый матерчатый передник, сапожки кирзовые, а от прошлого разве что полинялый бордовый сарафан, да домотканый пояс с кистями, да синий повойник, выглядывавший из-под теплого бумазейного платка, по-старинному повязанного концами наперед.
- Что, Филиппьевна, в гости? - спросила хозяйка, подавая ей табуретку.
- Како в гости? Середь бела дня в гости! Филиппьев-не-то пензии не платят. Это вам, молодым, по гостям ходить. Пришла про рожденье свое узнать.
- Ох ты господи! - всплеснула руками Марья Петровна.- Я и забыла тебе сказать. Завтра у тебя день рожденья.
- Завтра? То-то мне не сидится сегодня. Куделю пряду ноне. Председатель просит: "Выручи, Филиппьевна, без веревок сидим, никто не хочет престь". А как Филиппьевны-то не будет, к кому, говорю, пойдешь?
- Бабушка,- подал и я свой голос,- а сколько вам лет?
- Кто у вас в гостях-то? Худо вижу - весь свет в дыму.- Филиппьевна поднесла сухонькую коричневую руку к глазам и, подслеповато щурясь, посмотрела в мою сторону.- Молодец кабыть? Откуда?
- Дальний, бабушка.- Я нарочно повысил голос, сообразуясь с ее возрастом.
- Чую, что дальний. У нас говоря-то кабыть потише,- с легким подковыром сказала старуха.
- Из Ленинграда, бабушка. Слыхала такой город?
- Она не только слыхала. Она бывала там,- не без удовольствия ответила Марья Петровна.
- Почто бывала-то? - с притворной сердитостью возразила Филиппьевна.- Я в Питере бывала-то.
- Так ведь это одно и то же, бабушка,- рассмеялся я.
- Одно, да не одно. В Ленинград-то на машинах ездят да по воздуху летают, а в Питер-то я пешком хаживала.
- Пешком?
- Пешком.
- Отсюда, из Ваймуши? - Это деревня километрах в четырех от Пинежского райцентра.
- Подальше маленько. Верст десять еще прибавь. Из Шардомени.
Я перевел взгляд на Марью Петровну, затем снова посмотрел на старушонку. Да не морочат ли они меня? Ведь это же сколько? С Пинеги до Двины, с Двины до Вологды... Свыше полутора тысяч километров! И вот такая крохотуля промеряла этакое расстояние своими ногами.
Но еще больше удивился я, когда услышал, что она ходила в Питер - за чем бы вы думали? - за сарафаном...
- Правда, правда,- горячо заверила меня Марья Петровна.- Ходила наша бабушка. За сарафаном ходила. Расскажи, Филиппьевна, не забыла еще?
- Как забыть-то... Мне еще тогда говаривали: ну, девушка, всю жизнь будешь вспоминать Питер. И верно: как вечер-то подойдет, так и почнет из меня жилочки вытягивать. Всю-то ноченьку как на вытяжке лежу.
- Это, Филиппьевна, годы выходят,- посочувствовала Марья Петровна.
- Да ведь мои годы еще что. Восемьдесят четвертый пойдет, а матенка у меня в девяносто лет за морошкой хаживала.
Павел Антонович, который с приходом Филиппьевны завалился на кровать и до сих пор хранил молчание, тут поднял крупную облысевшую голову:
- Про матенку-то ему неинтересно. Ты про то, как в Питер ходила. Раньше, бывало, только об этом и трещала. Питербуркой звали.
- Звали. И рассказывать любила. А сейчас вся дорога в дыму. А раньше-то что? Как начну вспоминать, каждый кустик, каждую ямочку вижу.
Все-таки Филиппьевна поддалась уговорам.
- Вишь, родитель-то у меня из солдатов был, бедный,- издалека начала она,- а нас у его пять девок. А мне уж тогда пятнадцатый год пошел, а я все в домашнем конопляном синяке хожу. Вот раз зашла к суседям, а у их посылка от сына пришла - в Питере живет. И такой баской сарафан прислал сестре - я дыхнуть не могу. Алый, с цветами лазоревыми - как теперь вижу... Ну, скоро праздник престольный подошел - богородица. Вышли мы с Марьюшкой - это дочь-то суседей, которым посылка из Питера пришла. Вышли впервой на взрослое игрище. Она в новом сарафане, а я в синяке, только пояском новым - сама соткала - подпоясалась. Смотрю, и робята толк в сарафанах понимают. Я хоть и маленькая росточком была, можно сказать, век недоростком выжила, а на лицо ничего, приглядна была. А Марьюшка, прости господи, тюря-тюрей - губы распустит, на ходу спит. А тут в новом-то сарафане нарасхват пошла. Обидно мне стало. Вот и думаю: мне бы такой сарафан! - боюсь в девках засидеться. А откуда такой сарафан возьмешь? Житье-то у родителей не богато. Братьев нет. Вижу, самой смекать надо. А где? Куда девку-малолетку возьмут? Ни в лес, ни в работницы. Да и сарафан-то питерский мутит голову. У иных девок тоже сарафаны, да не питерские - дак робята-то не так кидаются. Ну и порешила: пойду в Питер за сарафаном. Сходила...
- Эка ты,- подосадовала Марья Петровна,- да как ходила-то, рассказывай!
Филиппьевна вытерла темной рукой глаза.
- Мама, как услыхала, что я в Питер надумала, заплакала. "Что ты, говорит, Олюшка, умом пошатилась?" А тата-покойничек, из солдатов был, крутой на руку. Икону с божницы схватил: "Моя, говорит, девка! Иди, Олька. Люди же,- говорит,- ходят". Ну, матенка непривычна была перечить, не нонешнее время. Назавтра рано встала, хлебцы испекла, а тэта уж воронуху запряг. Мама в голос, суседи прибежали: куда да куда девку собираете? А тата молчит, подхватил меня как перышко в сани и давай кобылу вожжами нахаживать. Тоже и ему не сладко было... Верст тридцать, до Марьиной горы, родитель подвез. Дал мне на прощанье рупь медью.
- На-ко, девка, иди с рублем в Питер,- всхлипнула Марья Петровна.
- Дак ведь деньги-то не трава - в лесу не растут. А дома-то у нас еще четверо по лавкам... Ну, дал мне родитель денег, перекрестил: "Иди, говорит, Олька, ищи свое счастье". А я как увидела, что он в сани садится, заревела: "О татонька, татонька, не уезжай. Не надо мне и сарафана".- "Нет, говорит, Олька, иди. Проходу тебе в деревне не будет, питербуркой звать станут".
Филиппьевна опять вытерла глаза.
- А все равно - и сходила в Питер, а прозвище приросло. Питербуркой и помирать стану.
- Ты скажи, как в лесу-то одна зимой осталась.- Марья Петровна прослезилась. У меня тоже что-то защекотало в горле.
- Так и осталась. Кругом ели, как медведицы на задних лапах выстали, а я одна посередь дороги. И вперед ступить боюсь, и назад ходу нету. Отец-то у нас два раза говорить не любил... Спасибо людям. Меня как за руку до самого Питера вели. Выпрошусь у кого на ночлег, скажу, куда иду, только головами машут да охают. "Полезай ты, говорят, скорее, дитятко, на печь". А иной раз и подвезут, а то опять, когда подводы идут, и за подводами подбежу. Только один раз мужичок подшутил, не на ту дорогу направил. Дак уж его в деревне ругали. "Вот какой, говорят, бесстыдник, над кем смываться вздумал. Отольются ему эти слезы". А так что - грех обижаться. Приветили в каждой деревне. И молоком накормят, и картошки на дорогу сунут. Хлебцем-то, правда, бедновато было - голодный тогда год был...
- Давай так, не все приветили,- поправила Филип-пьевну Марья Петровна.- Забыла, как у мужика-то заплатки отрабатывала?
- Дак ведь то уж где было-то. К Вологде подходила. (...) Обносилась я, обтрепалась. Дорога сопрела, лужи выступили, а я все в катанцах бреду. Вот в одной деревне и выйди мне навстречу мужик. "Что, говорит, глупая, лето пугаешь? Есть, говорит, у меня сапожонки некорыстные - только заплаты поставить надо". Ну, я без памяти рада.
"Ладно, говорит, дам я тебе сапоги, только уговор - за каждую заплату ты мне день с ребятами поводишься".
Филиппьевна пожевала старыми губами, криво усмехнулась: - Много он заплаток наставил. Недели три я у него жила.
После этого старуха не без помощи Марьи Петровны припомнила еще несколько забавных случаев из своего многотрудного хождения, а затем, направляемая все той же Марьей Петровной, вошла наконец в Питер.
- Дома большие, каменные, и столько окошек в каждом доме - у нас во всей деревне столько-то не будет, сколько в одном тамошнем доме. А людей-то, господи, как воды льет. Лошадей-то скачет... А я с белым мешочком за спиной, батожок в руках, босиком, на само Невсько - главный пришпект - выкатила. Вот тут-то у меня ноженьки и отказали. Всю дорогу хорошо бежали, а на Невсько вышла - и отказали. Стою, с места двинуться не могу. Боюсь нырнуть-то в эдакой муравейник. Думаю, нырнуть-то нырну, а как вынырну? А мне суседа, Марыошкина брата, разыскать надо. Дале догадалась: постой, ведь у меня бумажка есть, там все написано. Ну, бумажечку достала, держу в руках. А тата мне наказывал: "Ты, говорит, Олька, у бедных больше спрашивай - скорее скажут". А поди разберись, который тут бедный, который богатый. На кого ни погляди - все господа да барыни. Ну, нашелся один кавалер, сам прочитал. "Тебе, говорит, девушка, на Васильевский остров надо. Иди, говорит, все по Невському пришпекту, там цярьский дворец будет".- Фнлиппьевна подняла голову.- Видела. И царьский дворец видела, и столб каменный. Стоит ли столб-то ноне? - спросила она у меня, и маленькие полинялые глазки ее на мгновение зажглись любопытством.- Вишь ты, все еще стоит,- покачала она головой.- Да и как не стоит. Каменной - чего ему деется.
- А про главное-то и не сказала,- вдруг пробасил с кровати Павел Антонович.- Сарафан-то как?
- Купила,- с досадой ответила старуха.- Все Невсько обошла, а такой же, как у Марьюшки, купила.
- Ну, и подействовал сарафан на ребят? - Павел Антонович, видимо, заранее зная ответ, захохотал.
- Подействовал. До пятидесяти годов в девках сидела.
Марья Петровна с непритворной сердитостью замахала на мужа руками - не растравляй ты, мол, старую рану, но Павел Антонович снова громыхнул:
- Не тот сарафан, наверно, купила.
Филиппьевна не сразу ответила, и бог знает, чего больше было в ее словах - неизбывной горечи или запоздалой насмешки над собой:
- Меня уж после люди надоумили. Не сарафаном, говорят, взяла Машка, а коровами. У отца-то ейного пять голов было, а у моего-то родителя в то лето ни одной.
Выйдя на крыльцо, Филиппьевна подняла голову и, поднеся к глазам сухую коричневую ладошку, поглядела на небо.
- Это на солнышко смотрит,- сказала со вздохом Марья Петровна.- Сколько, думает, зря просидела. Старорежимная бабушка!
Припав к окну, я долго провожал глазами ковыляющую по песчаной дороге маленькую, одинокую в этот час на деревенской улице старушонку. Шла она мелкими шажками, широко расставляя короткие негнущиеся ноги в кирзовых сапожонках и важно, как на молитве, размахивая руками. Потом, дойдя до старого дома, она завернула за угол.
Пусто, совсем пусто стало на улице. Пахло лесным дымом, чадом, от песчаной дороги несло зноем пустыни, и только еле приметная цепочка следов, проложенная от крыльца к соседнему дому и все еще дымящаяся пылью, указывала на то, что тут недавно прошел человек.
Вот также когда-то, думал я, проложила свой след на Питер безвестная пинежская девчушка. Давно смыт тот след дождями и временем. Скоро смоет время и самое Филиппьевну. Но хождение ее, как сказка, останется в памяти людей.
Да, хорошо это - оставить по себе хоть крохотную сказку, помогающую жить людям.
[наверх]


Литература:
1. Литература народов России. С.-Пб, Изд-во: Просвещение, 1995.
Copyright © Anastasia Philippova 2004-2017
Использование материалов возможно только при цитировании адреса сайта

Реклама:





Яндекс цитирования
Яндекс.Метрика


Партнеры:
физиотерапевтическое оборудование
Быстровозводимые здания в Уфе
доставка цветы Уфа